Василий Шукшин Генерал Малафейкин Мишка Толстых, плотник СМУ-7, маленький, скула-стый человек с длинными руками, забайкальский москвич, возвращался из гостей восвояси. От братца-ленинградца. Брат принял его плохо, сразу кинулся учить жизни... Мишка обиделся, напился, нахамил жене брата и поехал домой в Москву. К поезду пришел раньше других. Вошел в купе, забросил чемодан наверх, попросил у проводницы простыни и одеяло. Ему сказали: "Поедем, тогда получите простыни". Миш-ка снял ботинки и прилег пока на матрац на верхней полке. И заснул. Проснулся ночью. Под ним во тьме негромко разговари-вали двое. Один голос показался Мишке знакомым. И гово-рил больше как раз этот, знакомый голос. Мишка прислу-шался. -- Не скажите, не скажите, -- негромко говорил голос, -- не могу с вами согласиться. У меня же бывает то и дело: вызываешь его, подлеца, в кабинет: "Ну, что будем делать?" Молчит. "Что будем делать-то?!" Молчит, жмет плечами. "Будем продолжать в том же духе?" Гробовое молчание. -- Это они мастера -- отмолчаться, -- поддержал другой голос, усталый, немолодой. -- Это они умеют. -- Что вы! Молчит, как в рот воды набравши. "Ну, дол-го, -- спрашиваю, -- будем в молчанку играть?" Мишка вспомнил, чей голос напоминает этот голос внизу: Семена Иваныча Малафейкина, московского соседа из 37-го дома, нелюдимого маляра-шабашника, инвалид-ного пенсионера. С этим Семеном Иванычем Мишка один раз вместе халтурил: отделывали квартиру какому-то боль-шому начальнику. Недели полторы работали, и за все это время Малафейкин сказал, может быть, десять слов. Он да-же не здоровался, когда приходил на работу. На вопрос, по-чему он молчит, Малафейкин сказал: "У меня грудь болит с вами трепаться". Но этот, внизу это, конечно, не Малафей-кин... Но до чего похож голос. Поразительно. -- "Ведь я же тебя, подлеца, из Москвы выселю! -- гово-ришь ему. -- Выведешь ведь из терпения -- выселю!" -- "Не надо", -- просит. "А-а, открыл рот!.. Заговорил?" -- Случается, выселяете? -- Мало. Их же и жалко, подлецов. Что они там будут де-лать? -- Господи!.. Да нам полно людей требуется! -- А вы что там с ними будете делать? Самогон варить? Двое внизу начальственно -- негромко, озабоченно -- посмеялись. -- Да-а... У нас тоже хватает этого добра. А как вы боре-тесь с такими? -- Да как... Профилактика плюс милиция. Мучаемся, а не боремся. Устаем. Приедешь на дачу, затопишь камин, смот-ришь на огонь -- обожаю, между прочим, на огонь смот-реть, -- а из огня на тебя... какое-нибудь мурло смотрит. "Гос-поди, -- думаешь, -- да отстанете вы от меня когда-нибудь!" -- Как это -- смотрит? -- не понял другой, усталый собе-седник. -- Мысленно, что ли? -- Ну, насмотришься на них за день-то... Они и кажутся где попало. У вас дача каменная? -- У меня нету. Я, как маленько посвободнее, еду в дерев-ню к себе. У меня деревня рядом. А у вас каменная? -- Каменная, двухэтажная. Напрасно отказываетесь от дачи -- удобно. Знаете, как ни устанешь за день, а приедешь, затопишь камин -- душа отходит. -- Своя? -- Дача-то? -- Да. -- Нет, конечно! Что вы! У меня два сменных водителя, так один уже знает: без четверти пять звонит: "Домой, Се-мен Иваныч?" -- "Домой, Петя, домой". Мы с ним дачу на-зываем домом. Мишка наверху даже заворочался -- рассказчика-то то-же Семеном Иванычем зовут! Как Малафейкина. Что это? А Семен Иваныч внизу продолжал рассказывать: -- "Домой, -- говорю, -- Петька, домой. Ну ее к черту, эту Москву, эту шумиху!" Приезжаем, накладываем дровец в камин... -- А что, никого больше нет? -- Прислуги-то? Полно! Я люблю сам! Сам накладываю дровец, поджигаю... Славно! Знаете, иногда думаешь: "Дана кой черт мне все эти почести, ордена, персоналки?.. Жил бы вот так вот в деревне, топил бы печку". Усталый собеседник тихо, недоверчиво посмеялся. -- Что, не верите? -- негромко воскликнул Семен Ива-нович, тоже, наверно, улыбаясь. -- Я вам точно говорю: бросил бы, все бросил бы! -- Что же не бросаете? -- Ну... Все это не так просто, как кажется. А кто позво-лит? -- То-то и оно, -- вздохнул собеседник. -- Я тоже, зна-ете... -- Наоборот, предлагают повышение. Ну, думаю, нет: у меня от этих дел голова кругом. Спасибо. -- Сейчас, наверно, на этом совещании были, в связи с... Я что-то такое краем уха... -- Нет, я по другим делам. Там у нас хватает... А как же, и отдыхаете у себя в деревне? И летом? -- Почти всегда. Уезжаю к отцу -- рыбачим... -- Нет, я в санаториях. -- Где? В Кисловодске? -- И в Кисловодске. -- В основном корпусе? -- Нет, у нас там свой корпус есть. -- Где? -- Не доезжая Кисловодска. -- Где же? Я там все окрестности излазил. Семен Иваныч посмеялся. -- Нет, тот корпус вы не знаете. Его с дороги не видно. Помолчали. -- За забором, -- пояснил Семен Иваныч. -- А-а... -- неопределенно как-то сказал усталый собе-седник. И опять замолчал. Семена Иваныча это молчание как будто обеспокоило. -- Скучновато только, честно говоря, -- продолжал он. -- Ну буфет: шампанское, фрукты, пятое-десятое... Не в этом же дело! Надоедает же. -- Конечно, -- опять очень неопределенно сказал уста-лый. -- Я ничего не имею... Фильмы демонстрируют? -- Ну!.. Но мы знаете, что делаем? Мы эти обычные ман-кируем, а собираемся одни мужчины, заказываем какой-нибудь такой... с голяшками... Не уважаете? -- Семен Иваныч неуверенно посмеялся. -- Интересно вообще-то! Собеседник никак не откликнулся на это. Молчал. -- А? -- спросил Семен Иванович встревоженно. -- Что? -- сказал собеседник. -- Не уважаете с голяшками? -- Да я их... это... я их мало видел. -- Ну что вы! Это, знаете, зрелище! Выйдет такая... черт ее... вот уж она виляет, вот виляет, своим этим... Любопыт-но. Нет, это зрелище, чего ни говорите. -- Совсем голые? -- Совсем! -- А как же... разве у нас снимают такие фильмы? Семен Иваныч без опаски, с удовольствием засмеялся. -- Это ж не наши. Это оттуда. -- А-а, -- сказал собеседник. -- Там -- да... Конечно. -- Нет, умеют, умеют, черти. Ничего не скажешь. Но, знаете, что я вам про все это скажу: красиво! -- Я ничего! -- испуганно сказал собеседник. -- Но в душе, наверно, осудили меня. -- Я? Да почему!.. -- Осудили, осудили. Не осуждайте. Не торопитесь. Не за-видуйте Семену Иванычу... Вы же не видите, как Семен Иваныч потом за столом буквально засыпает. Сидишь, изу-чаешь дело... С вами можно откровенно? -- Да зачем? -- торопливо, без всякой усталости сказал собеседник. -- Я прекрасно понимаю. Мне самому прихо-дится... -- О, разумеется! Разумеется, вам тоже приходится не-досыпать, недоедать... Ах мы, бедненькие! А потом отвер-немся и пальцем покажем: генерал, пузо отвесил. Вы виде-ли у меня пузо? -- Да нет, почему?! -- собеседник явно растерялся. -- Я как раз ничего не имел... Дело же не в этом... -- А в чем? -- жестко спросил Семен Иваныч. -- Ну как?.. -- Как? -- Не в том дело, кто генерал, кто не генерал. Все мы, в конце концов, одно дело делаем. -- Да что вы говорите! Смотрите-ка, я и не знал. Неуже-ли все? Собеседник молчал. -- А? -- переспросил Семен Иваныч. Непонятно, почему он рассердился. Собеседник молчал. -- Что, молчим? Тоже молчим? -- Слушайте!.. -- собеседник, чувствовалось, привстал. -- В чем, собственно, дело? Что вы против меня имеете? -- Да упаси боже! -- моментально искренне откликнулся Семен Иваныч. -- Ничегошеньки я не имею. Просто спро-сил. Я думал, что вы что-то против меня имеете. Ничего? -- Ничего, конечно. Вообще-то, пора спать. Сколько сей-час? Приблизительно? -- Приблизительно-то?.. Эх, оставил свои со светящим-ся циферблатом... Приблизительно часа два. -- Да, пожалуй. Надо, пожалуй, соснуть. Да? -- Да, конечно. Я еще выпил сегодня малость... Проща-лись с товарищами. Да, спим. И сразу замолчали. И больше не говорили. Мишка не знал, как подумать: кто внизу? Голос порази-тельно похож на малафейкинский. И зовут Семеном Иванычем... Но как же тогда? Что это? Мишка знал про Малафейкина почти все, что можно знать про соседа, даже не интересуясь им специально. Когда-то Малафейкин упал с лесов, сильно разбился... Был он тогда одинокий, и так оди-ноким остался. Тихий, молчаливый. К нему в воскресные дни приезжала какая-то женщина старше его. С девочкой. Кто они Малафейкину -- Мишка не знал. Видел во дворе, Малафейкин гулял с девочкой: девочка возилась в песке, а Малафейкин читал газету. Может, это была его сестра с доч-кой, потому что как-то не похоже, чтобы тут было что-то иное. Вот, в сущности, и весь Малафейкин. А генерал вни-зу... Нет, это совпадение. Бывает же так! Мишка осторожненько слез с полки, сходил в туалет, взобрался опять наверх и закрыл глаза. В купе было тихо. Мишка заснул. Утром Мишка проснулся позже других, перед самой Мо-сквой. Открыл глаза, глянул вниз, а внизу, у окошка, си-дит... Семен Иваныч Малафейкин. И еще какой-то человек тоже сидит у окна напротив, лет пятидесяти, румяный. Си-дят, смотрят в окно. Еще девушка какая-то в брюках -- кни-гу читает в сторонке. Молчат. Мишка заспал ночной разговор, хотел уж сказать свер-ху: "Здравствуй, сосед!" И вспомнил... И даже отпрянул вглубь. Оторопел. Полежал, повспоминал: может, приснил-ся ему этот ночной разговор? Пока он мучительно вспоминал, румяный человек, слышно, потянулся и сказал, как говорят долго молчавшие люди: -- Кажется, подъезжаем, -- пошуршал какой-то бума-гой на столе -- газету, что ли, свернул, -- встал и вышел из купе. Мишка свесил вниз голову... Девушка глянула на него, потом в окно и опять уткнулась в книгу. Малафейкин, кур-носый, с маленькими глазками без ресниц, в галстуке, при-чесанный на пробор, чуть пристукивал пальцами правой ру-ки по столику -- смотрел в окно. -- Привет генералу! -- негромко сказал над ним Мишка. Малафейкин резко вскинул голову... Встретились глаза-ми. Маленькие глазки Малафейкина округлились от удивле-ния и даже, как показалось Мишке, испугались. -- О! -- сказал Малафейкин неодобрительно. -- Явились не запылились... Откуда это? Мишка молчал, смотрел на соседа -- старался насмеш-ливо. -- Чего это... разъезжаем-то? -- даже как-то зло спросил Малафейкин. И быстро глянул на дверь. Точно, это он ночью городил про каменные дачи и как он устал от наград и почестей. -- Чего эт ты ночью плел... -- начал было Мишка, но во-шел румяный человек, и Малафейкин быстро, испуганно повернулся к нему... И встал. И заговорил: -- Ну что, подъезжаем? -- суетливо сунулся к окну, при-гладил пробор на голове. -- Да, уже. Уже Яуза. Так, так...-- потоптался чего-то, направился было из купе, но вернулся, склонился к чемодану. "Во фраер-то!" -- изумился Мишка. Ему сверху было вид-но, как покраснели уши Малафейкина. Он не стал больше приставать к маляру-шабашнику. Только с большим любопытством наблюдал за ним сверху. -- Вы не в сторону центра едете? -- спросил румяный пассажир. И почтительно посмотрел на Малафейкина. -- А? -- встрепенулся Малафейкин. -- Я? Нет, нет... Ме-ня... Нет, в другую сторону. -- А то хотел присоединиться к вам. -- Нет, нет... Мне в другую. -- Нам в сторону Свиблово, -- громко сказал Мишка, потянулся и сел на полке. Его разбирал смех. -- О, попутчик наш проснулся? -- сказал румяный че-ловек. -- Доброе утро, молодой человек! Завидный у вас сон. А я в дороге плохо сплю. Ругаю себя: да отсыпайся ты, есть же возможность -- нет, никак. Мишка, улыбаясь, смотрел на Малафейкина. -- Нет, мне бы еще столько, ничего бы... -- Дело молодое. Малафейкин застегнул свой скрипучий желтый чемо-дан, затянул ремни, подхватил его, выставил в коридор... Из коридора же, не входя в купе, снял с вешалки кожаное пальто, снял с полки шляпу и ушел одеваться в коридор, подальше. "Трусит -- разоблачу, -- понял Мишка. -- На кой ты мне черт нужен!" Больше Малафейкин в купе не входил. Оделся, взял че-модан и ушел в тамбур. Однако на перроне Мишка скараулил его. Догнал, пошел рядом. -- Что, хватил вчера лишнего, что ли? -- спросил миро-любиво. -- Чего турусил-то ночью? Зачем? -- Отвяжись! -- рявкнул вдруг Малафейкин. И покрас-нел, как свекла. -- Чего ты пристал?! Не похмелился? Иди похмелись! Чего ты пристал к человеку?! На них оглянулись... Некоторые даже придержали шаг, ожидая скандала. Мишка, опасаясь всяких этих штучек, связанных с объ-яснением, приотстал. Но Малафейкина из вида не выпускал. Он обозлился на него. Вместе сели в метро... Мишка все следил за Малафейкиным, не знал только, как вывести на чистую воду этого прохвоста. Чуть чего, тот милицию станет звать. В вагоне Малафейкин осторожно огляделся... И напорол-ся на прямой, уничтожающий Мишкин взгляд. Мишка под-мигнул ему. Уши Малафейкина опять зацвели маковым цве-том. Жесткий воротник кожаного пальто подпирал сзади его шляпу... Малафейкин больше не оглядывался. На выходе из метро, на эскалаторе, Мишка опять при-близился к Малафейкину... Заговорил на ухо ему: -- Ты не ори только, не ори... Я один вопрос поставлю и больше не буду. У меня брательник в Питере такой же... при-дурок: тоже строит из себя. Чего вы из себя корежите-то? Че-го вы добиваетесь этим? А? Я серьезно спрашиваю. Малафейкин молчал. Смотрел вверх, вперед. -- Вам что, легче, что ли, становится после этого? Малафейкин молчал. -- Зачем врал-то ночью мужику? А? Как эскалатор изготовился столкнуть их -- вышел на прямую -- Малафейкин стал искать глазами милиционера... Мишка обогнал его и, оглядываясь, пришел раньше к ав-тобусной остановке. "Я тебя дома, во дворе, допеку", -- решил. Около дома, когда сошли с автобуса, Мишка опять по-шел было к Малафейкину, но тот вдруг болезненно смор-щился, затряс головой так, что шляпа чуть не съехала с го-ловы, затопал ногой и закричал: -- Не подходи! Не подходи ко мне! Не подходи! -- про-кричал так, повернулся и скоро пошагал к дому. Почти по-бежал. Большой желтый чемодан с ремнями колотил его по ноге. Кожаное пальто надламывалось и приятно шумело. Шляпу Малафейкин поправил на ходу левой рукой... Не ог-лянулся ни разу. Мишке чего-то вдруг стало жалко его. -- Звонарь, -- сказал он негромко, сам себе. -- Дача у не-го, видите ли. С камином, видите ли... Во звонарь-то! Они, видите ли, жить умеют... Звонари. И тоже пошел. В магазин. Сигарет купить. У него сигареты кончились.